Пятница, 27.04.2018, 00:03
Стихи
Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Статьи » ЧЕРНЫЙ САША

АМЕРИКАНЕЦ


I

       Осенний день. Ленивый веер солнца
       Озолотил зловонные дворы.
       В разинутые с улицы ворота
       Прохожие оглядывали хмуро
       Знакомый с детства виленский пейзаж:
       Извилистые, старые дворы,
       Жестянки у склоненного забора,
       Дымящиеся кучи у помоек,
       Углы сырых, заросших грязью стен
       И желтые навозные ручьи.
       А улица? Ущелье нищеты:
       Горб мостовой, телегами изрытый,
       Потоки жидкой слякоти с боков,
       Мостки, как клавиши, избитые до дыр,
       И коридор домов, слепых, как склепы.
       Но солнце, старый, опытный художник,
       В куске пивной бутылки и в алмазе
       Горит одним божественным огнем...

* * *

       Снопы лучей сквозь чахнущий калинник
       Широко брызнули на длинный хвост детей:
       В платках, в отрепьях, в полах одеял,
       В облезлых материнских кацавейках
       Змеилась тихая понурая толпа -
       И лишь глаза, как мокрые галчата,
       Блестели ярко в этой куче рвани.
       В худых руках, повисших вяло вниз,
       Болтались кружки, крынки и жестянки.
       Близ самых маленьких, как факелы тоски,
       Стояли матери - иссохшие Рахили...
       Сейчас вздохнет заплатанная дверь,
       Кирпич, дрожа, на блоке вверх полезет -
       И каждый сморщенный покорный человечек
       Свое сокровище вдоль улиц понесет:
       Дымящееся темное какао,
       И молоко, и белый ломоть хлеба
       С блестящей коркой нежно-золотистой...
       У матерей заискрятся глаза, -
       Пусть, как всегда, лишь горстью чечевицы
       Они обманут голод свой тупой,
       Для матери, так повелось от Евы,
       Улыбка сытого ребенка слаще манны...

* * *

       Из двери вышел бритый человек.
       Он точно с Марса в эту грязь попал:
       Прищуренные зоркие глаза,
       Неспешные спокойные движенья,
       Полупоходная манчестерская куртка,
       Ботинки - два солидных утюга,
       Как зебра, полосатый макинтош,
       Портфель под мышкой, трубка меж зубов...
       Такой же точно, только без портфеля,
       И в шлеме пробковом на круглой голове -
       Качался б он средь двух горбов верблюда,
       Исследуя излучины Замбези...

* * *

       Внимательно склонившись к первой паре,
       Он матери сказал: "Сейчас откроют" -
       И медленно пошел вдоль мостовой,
       Передобеденный свершая моцион.
       Романтиком он не был, видит Бог;
       Но если в мире вымирают дети
       (Какие, где и как - не все ль равно?) -
       Нельзя сидеть, склонясь над прейскурантом,
       Подсчитывать в конторе барыши
       И равнодушно отмечать в газетах:
       "Погибло столько-то. Зимою вымрут все".
       Есть общества "защиты лошадей"
       И "поощренья шахматных турниров",
       О детях только люди позабыли.
       Прервав "дела" с такими же, как он,
       Он переплыл в далекую Европу
       И вот попал в нелепый город Вильно...

* * *

       Передобеденный свершая моцион,
       Он шел вдоль стен и думал в сотый раз:
       Вокруг леса и тучная земля,
       И нет чумы, и солнце мягко светит, -
       Откуда эта злая нищета,
       Берлоги, грязь, приниженность и стоны?
       За ряд веков не научились жить?
       Медведь в бору живет сытей и чище...
       А здесь - война, разгромы, темный бред,
       Пещерный век под знаком пулемета...
       Что ж, накормить нетрудно. И одеть...
       Но дальше? Как из этой дряблой глины
       Построить радостный, достойный жизни
       дом?

* * *

       Он шел, - и у замызганных лавчонок,
       С селедкой одинокою в окне
       И мухами засиженной лепешкой, -
       Его почтительно поклоном провожали

       Старухи в париках и старики-кощеи,
       Замученные кашлем и трахомой.
       Он хмуро отвечал и ускорял шаги,
       Как будто чувствовал себя немного
       виноватым
       За свой здоровый вид, приличную одежду
       И твердый взгляд собой владевших глаз.

* * *

       Спускаясь с осенью раскрашенных холмов,
       Где кладбище немецкое дремало, -
       Невольно он сдержал упругий шаг.
       Кольцо лесов на дальних мягких склонах
       Узорной лентой окружало город.
       Над рябью крыш вставали колокольни,
       В лиловой дымке пела тишина...
       Проспект Георгиевский сразу охладил
       Декоративный пыл осенней кисти:
       В запряжке пленные, чуть двигая ногами,
       Везли к реке в возах военный скарб.
       По сторонам лениво полз конвой.
       Один из пленных, сдернув боком шапку,
       За милостыней робко подбежал.
       У фонаря проплыл балетной рысью
       Чиновник польский в светлом галуне,
       Расшитый весь до пяток алым кантом.
       За сумасшедшей, нищею старухой,
       Похожей на испуганную смерть,
       Гурьбой бежали дети и визжали,
       Лупя ее рябиной по плечам.
       С угла сорвался, ерзая локтями,
       Лихач на худосочном Россинанте...
       Американец выколотил трубку,
       Сердито буркнул: "Дикая страна" -
       И в ресторан направился обедать.

II

       Лил гулкий дождь.Вдоль ржавых желобов
       Свергались с монотонным плеском струи.
       Последний человек, торчавший на углу
       С своей столетней неизменной фразой:
       "Пальто резиновое, может быть, вам надо?",
       Давно исчез и жалобно храпел
       В подвале под тряпичным одеялом...
       На мертвой площади в зловещие лари
       Врывался вихрь и хрипло в щелях выл.
       Гремели вывески. На лужах билась рябь.
       Патруль укрылся в банковском подъезде.
       Далекие ночные фонари
       Перекликались бледными лучами...
      

* * *

       По улице шел бритый человек
       С портфелем вечным, стиснутым под
       мышкой.
       Косящий дождь, заборы, ребра стен
       И плеши луж его не угнетали.
       Он был лишь зрителем - как будто перед ним
       Чернела четкая, старинная гравюра.
       Ему казалось: к этой жизни злой
       С войной и голодом, болезнями и грязью
       Такой пейзаж подходит до смешного...
       Он возвращался от знакомого врача:
       Шагая вкось по комнате угрюмой,
       Врач говорил ему, что там и сям
       В кварталах старых вспыхнули болезни,
       Что люди мрут в зловонной тесноте,
       Что мало рук, что иссякают средства...
       Американец быстро про себя
       Перебирал, шагая вдоль заборов,
       Кому писать, кто даст и кто не даст,
       И как верней беду схватить за глотку.
       Он шел к себе - работать до утра, -
       Он иногда любил работать ночью..
      

* * *

       Но вдруг во тьме среди подъема в гору,
       Пять силуэтов заградили путь:
       Безмолвная игра. Смысл и без слов был ясен.
       Он прыгнул вбок, сжал браунинг в ладони, -
       Тьма, пять зверей и ни души кругом...
       В портфеле - документы, письма, деньги,
       Фонарь проклятый у врача остался, -
       А и темноте, увы, плохая драка...
       Что ж, надо защищаться. Тусклая луна
       Сквозь тучу рваную блеснула вдруг по
       склону.
       Как он упал, увы, не знал он сам,
       Кого-то в грудь ногой, как пса, отбросил,
       И, лежа на плече в ночной грязи,
       Тупую боль в боку вдруг ощутив,
       Приподнялся на локте, стиснул рот
       И вытянул вперед стальную руку:
       Рванулся сноп мгновенного огня,
       За ним - другой, и третий, и четвертый... -
       Треск разорвал молчание холмов,
       Клубком сплелись крик, хриплый стон
       и брань,
       Кого-то волокли в дыру забора -
       Поспешный шорох шлепающих ног,

       Далекий хруст кустов... и тишина.
       Американец вытер влажный лоб,
       Встал на колено, быстро чиркнул спичкой:
       Рука в крови, портфель пробит ножом,
       Бок? Ничего...Саднит, - но так, не очень.
       Встряхнулся, встал и медленно пошел
       Назад к врачу дорогою пустынной.
       "Собаки! Впятером на одного...
       Трусливые ночные обезьяны -
       Ограбить даже толком не умеют!"

* * *

       Служанка-полька вышла на звонок
       И, на груди придерживая платье,
       Невольно отшатнулась: "Матерь Божья!"
       И в самом деле странная картина -
       Недавний гость их, прислонясь к перилам,
       В грязи, как негр, валявшийся в канаве,
       Ее же успокаивал глазами
       И быстро палец приложил к губам.
       В квартире вспыхнула ночная суета,
       Склонясь к клеенке узкого дивана,
       Врач обнажил темневший кровью бок: -
       "Ну, пустяки. Удар был не испанский.
       Или, верней, портфель вас спас, мой друг.
       Я ведь просил остаться у меня...
       Кто по ночам теперь по Вильно рыщет?
       Ночные сторожа - и те, забившись в будки,
       Рассвета ждут и проклинают ночь".

* * *

       Американец распрямил колени
       И, отдыхая после перевязки,
       Ему глазами на пол указал,
       Где, колесом раскинув рукава,
       Пальто валялось грязное у кресла:
       "В кармане трубка и табак. Спасибо".
       Сквозь нос пуская пряди голубые,
       Под абажур струящиеся вверх,
       Гость вдруг привстал и куртку застегнул:
       "Я отдохнул. Благодарю - прощайте!"
       Врач вспыхнул: "Сумасшедший человек!
       Куда же вы? Ей-Богу, странный спорт..."
       Американец, одеваясь, усмехнулся:
       "Я не игрок, и я в своем уме.
       Напрасно вы шумите. Дождь утих...
       А те трусливые полночные гиены
       Давно рассеялись, поверьте мне, во тьме
       И где-нибудь в харчевне за рекой
       Дрожат от страха и зализывают раны.
       Другие? Что ж... Кто может запретить
       Своим путем домой мне возвращаться?"
       И, отклонив настойчивые просьбы,
       Он вежливо простился, взял фонарь,
       По лестнице спустился осторожно
       И тою же дорогою обратно
       Пошел к себе, спокойный, словно дог.

III

       За окнами осклизлый скат холма.
       Размытой глины рваные зигзаги
       Сбегали вниз к промокнувшим мосткам.
       Рябина реяла уныло на юру.
       Колючей проволоки темные узоры
       Края холма сетями заплели.
       Прильнув к стеклу балконной старой двери,
       Пробитой пулями почти у потолка,
       Стояла девушка, смотрела в вышину,
       На голову седой косматой тучи,
       Сердито проплывавшей над оврагом.
       У входа в лог, в песчаном углубленье
       Три дня уже лежало чье-то тело:
       Глухой старик, больной бездомный нищий,
       Шел тихо в гору после девяти, -
       Он не откликнулся на оклик патруля
       И пулей в спину был убит на месте...
       Вздохнула девушка, как каждый день
       вздыхала,
       Ей этот холм всю душу измотал.

* * *

       На кашель тусклый повернув плечо,
       Она угрюмо посмотрела в угол:
       Собрат по бегству, русский агроном,
       И местный адвокат играли в шашки...
       Так каждый день. А после - разговор
       О том, что было б, если б да кабы...
       К холодной печке строгий взор склонив,
       Она сама с собой заговорила:
       "Так странно. Здесь весь город говорит
       Об этом янки... Ах, герой, герой!
       А он, должно быть, и забыл давно
       Об этом приключении нелепом.
       Ему не снится даже, что вокруг
       Его героем трусы величают.
       Он так же методично, как всегда,
       В свои столовые шагает неизменно,
       А если завтра темной ночью вновь
       Его судьба столкнет с пятью ножами -
       Он так же хладнокровно, как тогда,
       Один бесстрашно будет защищаться...
       Все это так же просто для него,
       Как утром чашка кофе или чая...
       Кто он - не знаю. Квакер, может быть,
       А может быть, делец с хорошим сердцем...
       Но вы слыхали ли в былые дни у нас,
       Чтоб кто-нибудь в Москве иль Петербурге
       Оставил кров свой, близких и дела
       И к голодающим вдруг в Индию помчался?
       Ведь на диване всласть поговорить
       Гораздо легче, чем срываться с места".
       Она умолкла. Шашки на столе
       Все так же по доске передвигались...
       "Так странно... - вновь она сказала тихо,
       Сама с собой печально рассуждая, -
       Когда б у нас такие люди были,
       Бежать бы было незачем сюда".

* * *

       Съев у врага все шашки до последней,
       Ей агроном, зевая, возразил:
       "Увы, мы не Ринальдо Ринальдини, -
       Но вы слыхали, Лидия, не раз
       О тысячах погибших на войне
       Отважных до безумья русских людях?
       Да и в гражданской бойне, с двух сторон,
       Немало смелых сгинуло в сраженьях.
       О них тома бы можно написать,
       Которые не снились и Майн Риду.
       А наше бегство? Сколько нас, таких,
       Чей каждый шаг опаснее, пожалуй,
       Она взглянула на далекий холм.
       Косые капли вновь о стекла бились.
       "Все знаю, знаю... Бегство и война,
       Война и бегство... Шалая отвага.
       Костер до неба, через день - горсть пепла,
       Все - судьи, и никто не виноват..."

* * *

       Допив холодный чай свой, адвокат
       Протер пенсне и с кротким сожаленьем
       (Так с дамами всегда он говорил,
       Когда они пускались в рассужденья)
       Сказал: "О чем вы спорите, - не знаю.
       Принципиально - я белобилетник
       Во всех военных и гражданских войнах.
       Я не эксперт - кто храбр и кто не храбр.
       Но если б ваш герой-американец
       Обыкновенным был совдепским смертным
       И где-нибудь в Москве на Вшивой горке
       Подвергся вдруг ночному нападенью -
       И браунинг отважно в ход пустил,
       То, смею думать, в случае успеха
       Его б постигла все же злая участь:
       Примчавшийся на выстрелы патруль
       Героя вашего ухлопал бы на месте
       За... незаконное ношение оружья...
       Bсe это принимая во вниманье,
       Пожалуй, он бы там не защищался,
       А как и все - покорный, как баран,
       Уныло б поднял обе лапы кверху..."
       Рассматривая плачущую даль,
       Она ему ни слова не сказала...
       Опять лишь стены поняли ее.
       Опять три правды...Этот краснобай,
       Практичный трус, влюбленный лишь в себя,
       Ведь тоже прав с своей ужасной правдой...
       Размытой глины рваные зигзаги
       Желтели под дымящимся дождем,
       И даль была так тускло-безнадежна,
       Что серне, печальные глаза
       Невольно позавидовали трупу,
       Лежавшему в песчаном углубленье
       Недвижным и сереющим клубком.

* * *

       В тот день американец, как всегда,
       В свой ресторан отправился обедать.
       Когда он наклонился над тарелкой,
       К нему слуга неслышно подошел
       И положил на стол хрустящий сверток.
       Он развернул холодную бумагу
       И удивленно опустил глаза:
       Средь чайных роз таинственно белел
       Клочок картона с именем его
       И надписью косою по-французски;
       "От русской девушки". И больше ничего.
       Американец добродушно усмехнулся,
       Понюхал розы, повертел записку
       И снова наклонился над тарелкой,
       Дымившей паром в бритое лицо.

       <1923>
      







Категория: ЧЕРНЫЙ САША | Добавил: admin (11.06.2009)
Просмотров: 5624 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Меню сайта

Категории раздела
Быков Дмитрий Львович [180]
Васильев Павел Николаевич [19]
Веневитинов Дмитрий Владимирович [32]
Кушнер Александр Семёнович [210]
Ваншенкин Константин Яковлевич [65]
Фет Афанасий Афанасьевич [447]
Феофанов Константин Михайлович [215]
Хармс Даниил Иванович [89]
ХЕМНИЦЕР Иван Иванович [107]
Хлебников Велимир Владимирович [170]
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович [150]
ХОМЯКОВ Алексей Степанович [101]
ЧЕРНЫЙ САША [450]
ЯЗЫКОВ Николай Михайлович [318]

Поиск
коленный ортопедический стул

Поиск


Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 335

Друзья сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Полезное

 
Copyright MyCorp © 2018
Сайт управляется системой uCoz